"Шофер остановил машину возле трупа лошади, лежавшего на обочине, и стал
копаться в моторе,  а  Ленард  разглядывал  небритых,  озабоченных  людей,
рубивших тесаками мороженое мясо. Один солдат залез меж обнажившихся ребер
лошади и казался  плотником,  орудующим  среди  стропил  на  недостроенной
крыше. Тут же среди развалин дома горел костер и на треноге  висел  черный
котел,  вокруг  стояли  солдаты  в  касках,  пилотках,  одеялах,  платках,
вооруженные  автоматами,  с  гранатами  на  поясах.  Повар  штыком  окунал
вылезавшие из воды куски конины. Солдат  на  крыше  блиндажа  не  торопясь
обгладывал лошадиную кость, похожую на  невероятную  циклопическую  губную
гармошку.
   И вдруг  заходящее  солнце  осветило  дорогу,  мертвый  дом.  Выжженные
глазницы домов налились ледяной кровью, грязный  от  боевой  копоти  снег,
разрытый когтями мин, стал золотиться, засветилась темно-красная пещера во
внутренностях мертвой лошади,  и  поземка  на  шоссе  заструилась  колючей
бронзой.
   Вечерний свет обладает  свойством  раскрывать  существо  происходящего,
превращать зрительное впечатление в картину -  в  историю,  в  чувство,  в
судьбу. Пятна грязи и копоти в  этом,  уходящем,  солнце  говорят  сотнями
голосов, и сердце щемит,  и  видишь  ушедшее  счастье,  и  безвозвратность
потерь, и горечь ошибок, и вечную прелесть надежды..."

Когда-то в доме на даче был всего один этаж. Была одна большая прокуренная комната с печкой. Из этой комнаты, наполненную домочадцами, было особо никуда не деться. Можно было уйти во вторую комнату поменьше. В маленькую кладовку идти вообще не было смысла. И там и там было скучно. Можно было уехать на велике в поселок играть с соседскими ребятами. Можно было пойти побродить по лесу, если там были грибы. Но это если погода нормальная, а если дождь?

Самое верхнее, можно сказать малюсенькое помещеньице, под коньком крытой рубероидом крыши, занимали Никита с Сережей. Залезть к ним на чердак было само по себе большим приключением. Путь туда пролегал по гигантской лестнице, свободно приставленной к стенке дома. Ее зеленая деревянная плоть трепетала и постанывала от каждого движения. Лазанье по этой лестнице было похоже на альпинистское восхождение без страховки. Казалось, ты лезешь по вертикальной стенке,  и с каждым пройденным метром от взгляда вниз становилось все страшнее. Помню, как я был рад, когда впервые покорил эту высоту и с тяжестью перевалился через гладкое бревно, выполнявшее роль подоконника. Наверное, так в бою через бруствер переваливается солдат, достигший заветного окопа. Оказалось, что я попал в маленькую, отделанную гнутой фанерой, каморку, большую часть которой занимала самодельная деревянная кровать. Из-под ее матраса торчало сено. В противоположной стороне от окна был проход, затянутый марлей. В отличие от каморки папы Карло на марле ничего не было нарисовано, и за ней не было лестницы ведущей в таинственную страну. За ней чернела нежилая часть чердака, заваленная всяческим барахлом. Помню, там повсюду висели и лежали лосиные рога, а под стропилами виднелись крупные серые шары осиных гнезд. Жутковато…

Теперь в нашем доме два полноценных этажа. Нет той рубероидной крыши, нет жуткого чердака, нет маленькой комнатки, нет заветного окна. Даже стенка, покрытая сайдингом,  теперь выглядит совсем иначе. И куда вела та зеленая лестница? Она вела туда, куда ее приставили.

Я люблю стоять в дождливом летнем лесу и слушать, как тяжелые капли гладят темные листья. Их шепот навевает лирическое настроение, заставляя вспоминать события и людей прошлого.

Я читаю бабушке вслух отрывки из только что вышедшей книги Андрея. Она смеется до слез. Когда-то она много читала мне вслух. Помню, что долгое время это были «Два капитана». Помню, как бабушка сидит в ногах моей постели, где я болею. Она читает и плачет. Ее слезы текут от сопереживания и сочувствия. Умом я понимал, что события в книге действительно были невеселыми. Но слез они во мне не вызывали. Теперь бабушка очень плохо видит и не может читать. Единственным источником информации для нее теперь является радио. Она много его слушает, и много говорит. Моя сестра Лида по этому поводу сказала однажды: «Бабушка, тебе только кажется, что ты молчишь! Ты все время что-нибудь говоришь!». Бывает сложно слушать бабушку тогда, когда накопив в себе массу просьб, она выпаливает их тебе одну за другой с непередаваемо жалостливой интонацией  и извинениями. А затем поминутно беспокоится  о том, «передал ли ты Эле мою просьбу?», или «убрал ли кастрюлю с котлетами в холодильник?», «а электрическую косу в дом?»

Как и каждому человеку, а особенно человеку в чем-либо физически обделенному, ей хочется чувствовать свою причастность к окружающему миру. Хочется верить в то, что она может совершать какие-то действия сама или хоть как-то влиять на текущие вокруг неё события. Так, имея дело с инвалидом, которому отрезали обе ноги по голень, и который передвигается по своей квартире на коляске, ни за что не пытайтесь делать все за него. Если он что-то может сделать сам – например, дотянуться до коробки конфет на верхней полке буфета – поверьте, это доставит ему неописуемое удовольствие. Не лишайте его этого кайфа.

Хотя Герострат смог почувствовать свою причастность миру только, сделав этому миру гадость. Так выпьем же за то, чтобы никто не доводил себя до такого состояния… К сожалению, доводили и еще похуже, чем Герострат. Кстати, как он смог сжечь храм Артемиды, когда этот храм был сделан из камня? С каких это пор камень у нас горит? 

Колумбийские наркокартели всерьез озабочены проблемой пивного
алкоголизма среди молодежи...


Происшествия: сегодня в Москве при попытке помешать проведению
гей-парада после команды из толпы "Мочи пи...сов!" были избиты
находящиеся неподалеку два инспектора ДПС.

Если вы сумели заставить себя прекратить грызть семечки, когда там еще
оставалось пол тарелки, то побороть героиновую зависимость для вас
вообще пара пустяков.

Понял теперь я: наша свобода —
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравье...